На знакомой скамье не встречаю я больше рассвета слушать текст

Аркадий Северный — слушать на радио онлайн — buosecnire.cf

Embed Tweet. buosecnire.cf помолимся за родителей текст #на знакомой скамье не встречаю я больше рассвета. 0 replies 0. Текст песни Письмо солдата ("На знакомой скамье не встречаю я больше рассвета.." или "..вот от исполнителя Аркадий Северный читать и слушать. Аркадий Северный Письмо солдата (На знакомой скамье не встречаю я больше рассвета.. или..вот уж тополь отцвел) (1 песня) скачать или слушать .

Бабинцева Каждый расскажет пускай, жизнь - это ад или рай. Каждый поделится в сердце своем - как он там жил и живет. Тебе нет в мире равного, московское метро" Спасибо! А кто помнит песню "В лес девчонки за грибами гурьбой собрались"? Бурыгин Расцвела под окошком белоснежная вишня, Из-за тучки далёкой показалась луна. Все подружки по парам в тишине разбрелися, Только я в этот вечер засиделась одна.

Вспомни, мой ненаглядный, как тебя я встречала: Мне казалось, что счастье - это ты, дорогой! Всё, как лучшему другу, я тебе доверяла. Почему же сегодня ты прошёл стороной? Никому не поверю, что другую ты любишь. Приходи на свиданье и меня не тревожь.

Неужель в моём сердце огонёчек потушишь, Неужели тропинку ты ко мне не найдёшь? Расцвела под окошком белоснежная вишня, Из-за тучки далёкой показалась луна. Тарасова Огромное спасибо Надежда! F F F Башкатова Кто знает слова песни из какого-то старого фильма " Неужели меня выгонят отсюда и я больше никогда не услышу, как своим сиповатым голосом, медленно и сонно, как будто скучая, он изображает перед нами и самозванцев, и Грозного, и свержение татарского ига, и Владимира Мономаха, и Минина?

От него мы впервые услышали имена Радищева, Рылеева, братьев Бестужевых, Петрашевского, Герцена, о которых в нашем казенном учебнике по русской истории не сказано ни единого слова, будто эти люди никогда не существовали на свете. Все его рассказы такие занятные, что даже пучеглазые братья Бабенчиковы слушают его разинув рот. А вот и. До чего краснощеки и счастливы!

Идут к своей парте и громко сосут по дороге какую-то шоколадную сласть, утирая коричневую слюну рукавами. Почему их, губошлепов и лодырей, которые не интересуются ничем, кроме пакостных анекдотов и карт я уверен, что и сейчас у них в ранцах есть истрепанные игральные картыпочему этих скудоумцев, несмотря ни на что, награждают четверками, переводят из класса в класс и через три года сделают студентами в зеленых мундирах, а я… Впрочем, что же мне жаловаться?

Я еще сижу за своей партой, как сидел вчера и неделю назад, и никто меня не гонит, все отлично, и вокруг меня те же товарищи, с которыми я под одним потолком пробыл неразлучно пять лет. Идет, семеня по-старушечьи ножками, опустив на грудь свою тяжелую голову. Мне даже запах его издавна знаком: Сейчас, я знаю, начнет он крестить по порядку мелкими и быстрыми крестами свою чернильницу, свои тетради, свою ручку с пером.

А потом посмотрит на висящую в классе икону бородатого и лысого пророка Наума, перекрестится и скажет по-старушечьи: Святой пророк Наум, Наставь меня на ум! Вот и наш финансовый гений Аристид Окуджалла, маленький, юркий, как мышь. Уже два года он занимается в классе очень прибыльной и остроумной коммерцией: Перед каждым особенно страшным уроком — перед письменной алгеброй или устной латынью — вы идете к Окуджалле и вносите в его кассу пятак. Если вы получите удовлетворительный балл, ваш пятак остается в кассе; если же кол или двойку, Окуджалла сразу облегчит ваше горе, ибо его касса тотчас же выдаст вам пять или шесть пятаков.

Если вас не вызывали, ваш пятак пропадает. В свою пользу Окуджалла удерживает очень скромный процент. Вообще он ведет свое предприятие честно, не зарится на большие доходы, и фирма его процветает. Нет, если я останусь в гимназии, Окуджалла больше не получит от меня ни копейки.

Я буду первый ученик во всем классе, и мне не нужно будет страховаться от двоек! Хорошо еще, что отец его уехал в Тирасполь и тем избавил его от кулачной расправы. Отчего же он плачет, чудак? Я был бы рад просидеть в нашем карцере двадцать часов — нет, не двадцать, а двести, — лишь бы Шестиглазый оставил меня на этой скамье. Вот и Муня Блохин. Боялся опоздать и бежал всю дорогу. А живет он далеко, на Молдаванке.

И, как нарочно, он сегодня дежурный. Он смотрит на меня с удивлением и присаживается на край моей скамьи: Мне становится так жалко себя, что у меня начинает дрожать подбородок. Я стараюсь плакать беззвучно. И плачу до икоты, до бульканья в горле. Он с сомнением чмокает губами: А впрочем, откуда мы знаем?

И… садись-ка ты лучше. Ты — на мое место, а я — на твое. Раздвину локти, и вот тебе ширма. Это очень ничтожная помощь, но никакой другой оказать он не в силах. Я хватаюсь и за эту соломинку. К счастью, мною никто не интересуется, хотя теперь без трех минут половина десятого, когда надзор особенно силен.

В это время по коридору всегда проносится, как летучая мышь, Шестиглазый, заглядывая по порядку в каждый класс, и в каждом говорит одно и то же: И проходит на цыпочках дальше какой-то чрезвычайно затейливой и хлопотливой походкой.

Тут же расхаживает между классами наш красноносый инспектор Прохор Евгеньевич. Он сует голову в каждую дверь и говорит свое обычное: Прохор Евгеньевич или попросту Прошка еще хуже Барбоса. Вечно он подкарауливает, подслушивает, подглядывает, ходит на мягких подошвах, охотится за каждым гимназистом.

Это кляузник и соглядатай, ненавистный нам. Если ты вышел на улицу после семи часов вечера, если ранец у тебя не пристегнут на оба крючка, если ты, обходя лужу, зазевался и не снял фуражки перед Прошкой, он запишет тебя в зеленую книжечку, и завтра же тебя посадят в карцер после занятий на час или два.

М-сье Лян мне нисколько не страшен. Хоть он приехал в Россию давно, но все еще не понимает по-русски. М-сье Лян кажется человеком, упавшим с луны: Меня и теперь удивляет, почему у него такая фамилия. Осел ли он, я сказать не могу, потому что ни разу не разговаривал с. В классе есть семь или восемь счастливцев, которые чуть не с пеленок знают французский язык. С теми он болтает самым дружеским образом и часто во время разговора смеется, всякий раз поднимая палец, перед тем как сострить.

На остальных он не обращает внимания. Кажется, если бы вместо меня посадили на мою парту Циндилиндера или Ваську Печенкина, и тогда м-сье Лян ничего не заметил.

Но все же в нем есть что-то милое. Нынче я вижу это особенно ясно. Даже его достопримечательный шарф не вызывает во мне обычной насмешки. В сущности, чем же он плох, этот шарф? М-сье Лян не только обматывает им свою тощую, зябкую шею, но и чистит им туфли, и стирает им мел с доски.

В него же он часто и гулко сморкается. Но вот загремел звонок. Все выбежали в коридор — на перемену. Я же продолжаю сидеть притаясь. Так как дежурный — Муня, никто не тревожит. Муня открывает в классе форточку и бежит в канцелярию за бутылкой чернил, но сейчас же возвращается взволнованный: Я бегаю в испуге по классу.

Но пугаться было нечего. Шестиглазый и Прошка проходят мимо и направляются в соседний класс — в шестой. Как мы узнали потом, в этом классе произошло небольшое событие: И вот теперь Шестиглазый и Прохор нагрянули на место преступления с Василием Афанасьевичем, Барбосом и Пыжиковым надзирателем младших классов, помещавшихся на нижнем этаже и чинят там суд и расправу.

Значит, я могу ничего не бояться по крайней мере полчаса или час. Следующий урок — геометрия — тоже миновал благополучно. Я неудержимо ношусь взад-вперед, скользя, как по льду, по вощеному полу, и заглядываю вместе со всеми в стеклянные двери шестого класса: Пробегая к парте, я издали вижу обрадованные глаза моего друга Тимоши.

Должно быть, он все время тревожился, не зная, куда я пропал. Я усаживаюсь поскорее на место и открываю учебник по русской истории. Параграф восьмой и девятый. Сейчас войдет сюда Иван Митрофаныч, и я опять услышу его милую, безобидную ругань: Шестиглазый надел пенсне сверх своих обычных очков оттого и назвали его Шестиглазымвыступил вперед и сказал: Те исконно русские начала государственной власти… Дальше пошли непонятные и нудные фразы, но одно стало ясно после первых же слов: Иван Митрофаныч ушел из гимназии и уже никогда не вернется.

Новый учитель вдруг, к нашему изумлению, трижды перекрестился на икону пророка Наума, потом поднял могучие плечи, будто приготовился к бою, и крупным, уверенным шагом пошел по рядам.

Стойте столбом… Ну-ка, вы! С отвращением посмотрел он на них, как смотрят на мокриц или жаб, и наконец проговорил расслабленным, обиженным, страдальческим голосом, очень медленно, отчеканивая каждую букву: Екатериной вы можете называть вашу дворничиху… Но го-су-да-ры-ня им-пе-ра-три-ца… Она исправляла нравы, насаждала науки, осчастливила нашу отчизну завоеванием новых земель… Было похоже, что он сейчас заплачет.

Уже прозвенел звонок, и началась большая перемена, а он все еще продолжал говорить. Блохин повернулся ко мне и сказал: Еще на прошлой неделе. Блохин жил на квартире у нашего географа Волкова и знал от него много гимназических тайн. Кто же прогнал Финти-Монти? Не было в нашей гимназии учителя, к которому мы, гимназисты, питали бы более нежные чувства. Это был наш верный союзник и друг. Помню, к нам на экзамен, когда мы переходили из третьего класса в четвертый, неожиданно приехал в роскошной карете главный начальник всех церквей и священников — преосвященный архиерей Диомид.

Его встретили на лестнице специальным приветственным гимном. Шестиглазый и другие педагоги сгрудились в прихожей, чтобы поцеловать ему руку, а мы, гимназисты, сидели в своем классе, дрожа и холодея от страха, ибо в присутствии такого большого начальства нам на экзаменах не будет поблажки. Закон божий считался тогда важнейшим и труднейшим предметом — нужно было знать назубок десятки всевозможных молитв и евангельских текстов, — и провалиться на этом экзамене было бы для каждого из нас несчастьем.

Но вот, покуда Шестиглазый и вся его свита суетились в прихожей, в класс вошел Финти-Монти, и в какие-нибудь две-три минуты все мы были спасены от грозящей нам гибели.

Молча, не говоря ни единого слова, Финти-Монти приблизился своей тяжелой и спокойной походкой к столу, застланному синим сукном, взял с самого краю семь или восемь билетов, по которым нам предстояло отвечать на экзамене, и стал медленно показывать их изумленному классу — достаточно медленно, чтобы мы успели запомнить, в каком порядке они лежат на столе. Потом проделал то же самое с другими билетами, и к тому времени, как архиерей, почтительно поддерживаемый с обеих сторон Мелетием, Шестиглазым, Барбосом и Прошкой, был водворен наконец на свое почетное место за экзаменационным столом, каждому из нас было твердо известно, где, на каком именно участке стола находится наиболее желанный билет.

Из всех билетов я, например, лучше всего вызубрил двадцать четвертый. Заприметив, что он лежит возле чернильницы справа, я, когда пришла моя очередь, уверенно протянул к нему руку и отбарабанил свой ответ без запинки.

Слушая меня, преосвященный благосклонно кивал головой и поставил мне круглое. Таких же пятерок почти поголовно удостоились на этом экзамене и другие мои одноклассники.

  • Стихотворения
  • На знакомой скамье / ретро - песня /
  • Все песни На Знакомой Скамье Не Встречаю Я Больше Рассвета скачать mp3

И все это благодаря Финти-Монти, который, как узнал я впоследствии, был ярым противником попов и поповщины. Наконец-то новый учитель Гудима-Карчевский направился к двери.

Все с ревом и топотом, свистя и толкая друг друга, помчались вслед за ним в коридор. Выбежал вместе со всеми и я, стараясь, по возможности, держаться в самой гуще толпы, чтобы меня не заметили ни Прошка, ни Барбос, ни Бургмейстер.

Только бы прошла большая перемена! А потом уж нечего бояться! Следующий урок после большой перемены — латынь. Мои товарищи ее терпеть но могут. Я же с самого первого класса полюбил этот язык, как родной. Всякое латинское слово кажется мне драгоценностью: Кавуна мне бояться нечего.

Письмо солдата ("На знакомой скамье не встречаю я больше рассвета.." или "..вот Аркадий Северный

Кавун всегда и везде за. А потом домой, к себе на Рыбную!. А дома — дядя Фома! А завтра — воскресенье! А в погребе — еж! А ко мне придет мой любимый Тимоша, самый закадычный мой друг! Помню, тогда в коридоре возле нашего класса полыхнуло из печки пламя; кто-то сказал: Многие из нас, несмотря на испуг, засмеялись: Тимоша только что приехал из Архангельска, и его северная русская речь, без всяких примесей нашего южного говора, показалась большинству диковатой.

Никому из нас он тогда не понравился: Заикаясь, он брызгал слюною, и все убегали от него, не дослушав. А он, как и многие заики, любил говорить. Я единственный с первых же дней стал его терпеливым и снисходительным слушателем. Сначала я слушал его только из жалости, чтобы не обидеть. Но вскоре произошла очень странная вещь, которой я до сих пор не могу объяснить: В разговоре с другими он заикался по-прежнему, но когда мы оставались вдвоем, речь его становилась текучей и гладкой, как у всякого другого мальчишки.

На том чудесном северном наречии, которое он привез с собою с Белого моря к Черному, он рассказывал мне о Синдбаде-Мореходе, о птице Рох, о лампе Аладдина, о волшебных пещерах, наполненных золотыми сосудами, о подземных садах, где копошатся чудовища, и, главное, о контрабандистах и веселых разбойниках, которых он будто бы видел своими глазами.

Его отец был начальник морской таможни и ловил контрабандистов десятками, — так, по крайней мере, говорил мне Тимоша. Потом я понял, что его рассказы о контрабандистах — фантазия, но тогда я верил им и они волновали.

Контрабандисты в этих рассказах были все как на подбор смельчаки, великаны, с длинными пистолетами в белых зубах, но Тимошин отец был смелее их всех: Я очень удивился потом, увидев его отца: Может быть, Тимоша оттого и выдумал себе другого отца, что его подлинный отец был такой чахлый и скучный. О подвигах этого выдуманного отца Тимоша рассказывал мне чаще всего на задворках нашего дома.

В свободные часы мы с Тимошей любили забираться в каламашку, ложились на ее занозистое, корявое дно и шептали друг другу всякие небылицы и выдумки. Там же, в каламашке, уже будучи в пятом классе, я открыл Тимоше две важные тайны, которых не открывал никому: Об этом я говорил ему только в каламашке. Едва мы вылезали оттуда наружу, все подобные разговоры у нас прекращались, и Тимоша страшно удивился бы, если бы в классе или на улице я сказал хоть одно слово о том, о чем мы говорили в каламашке.

Сейчас Тимоша подбегает ко мне возбужденный и радостный: Теперь уже тебе нечего бояться! Видать, Шестиглазому и самому стало стыдно, что он зря на тебя наклепал. Он хлопает меня по плечу, и у меня сразу отлегает от сердца. Все мои тревоги рассеиваются, и я чувствую дьявольский голод. Вернее, только теперь замечаю, как сильно проголодался с утра.

Ведь утром я не ел ничего, убежал спозаранку и не захватил с собою ни денег, ни завтрака. Как раз в это время толпа гимназистов штурмует в коридоре покрытый грязноватою скатертью стол, на который навалена груда съестного: Пушкин смотрит на меня недоверчиво, но все же после небольших колебаний достает из корзины сморщенную вчерашнюю булку и безрадостно сует ее. Мне бы таких пять или шесть! Но тут я слышу у себя за спиной: В голубых глазенках удовольствие. Я растерянно гляжу на него и почему-то показываю ему французскую булку: Гимназисты окружают нас молчаливой толпой.

Их не меньше ста, а откуда-то мчатся еще и. Двое или трое — со скрипками: Он потирает руки, он выпятил грудь. Он похож на актера, который дорвался наконец до любимой выигрышной роли и собирается сыграть ее под аплодисменты восторженных зрителей.

Зюзя, отчего ты молчишь? Ведь ты знаешь, что я даже не видел твоего дневника. Честное слово, не.

Скачать На знакомой скамье не встречаю я больше рассвет Крёстные отцы mp3 в качестве Кбит

Все мои товарищи скажут. Вот и Тюнтин… спросите у Тюнтина. Ваши товарищи — вон они! И Прошка указывает рукою в окно. Это любимая Прошкина тема. В течение многих лет он не раз повторял, что гимназии существуют для избранных. Сегодня он говорит об этом особенно красноречиво и долго.

йПУЙЖ вТПДУЛЙК. уФЙИПФЧПТЕОЙС Й РПЬНЩ (ПУОПЧОПЕ УПВТБОЙЕ)

Прошка — его обезьяна: И даже щурится близоруко, совсем как Бургмейстер, хотя зрение у него очень хорошее. Я слушаю его как в тумане. Прямо против меня стоит взволнованный, бледный Тимоша, и в его зеленых глазах — пламенная ненависть к Прохору.

Щеки его дергаются в судороге, губы непрерывно шевелятся. Он силится что-то сказать, но не может, потому что он заика; при малейшем душевном волнении у него отнимается язык, и он только мычит от натуги. Тут же стоит Людвиг Мейер, восьмиклассник, и смотрит на меня с явным сочувствием. Ты, Костя, гляди и помни: В прихожую — и то воспрещается… По-жалуйте, молодой человек! Я иду, опустив. Почему-то мне так стыдно перед идущими вслед за мною товарищами, словно я пойманный вор.

Наконец Муне удается протискаться к Прохору. Мне сказали… Вы, должно быть, не знаете… — Совет уже заседал вчера вечером. Его и еще двоих. Услышав эти страшные слова, я не грохнулся на пол, не завопил, но заплакал. Для нового горя во мне уже как будто нет места. Тимоша что-то говорит мне, но что — я не понимаю, не слышу. Я как будто онемел и оглох.

Мы начинаем спускаться в шинельную. Здесь я знаю каждую ступеньку, каждое пятно на стене. Какими испуганно круглыми, большими глазами глядят на меня первоклассники, девятилетние мальчики, толпящиеся внизу, в вестибюле!